Chekov & Melville

АНТОН ЧЕХОВ И ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ В «БОЛЬШОМ ВРЕМЕНИ»

M.Kalinichenko, Rivne, Ukraine

Немногочисленные попытки энтузиастов компаративистики отыскать па-

раллели между Чеховым и Мелвиллом все еще выглядят чем-то искусствен-

ным, едва не экзотическим. Например, Говард П. Винцент написал несколько 

слов о том, что знаменитая фраза «Зовите меня Измаил» столь же много-

значна и символична, как и тот загадочный, издалека донесшийся звук, кото-

рый раздается во втором действии пьесы «Вишневый сад» [Говард П. Винцент 

1967: 61]. В 2002 г., российский журнал «Октябрь» инициировал сравнение ро-

мана «Моби Дик» с книгой «Остров Сахалин» в аспекте геопоэтики. Резуль-

тат оказался скорее негативным. Роман Мелвилла признали произведением, 

отразившим экспансионистскую устремленность Соединенных Штатов в бес-

крайние просторы Тихого Океана. А книгу Чехова сочли свидетельством не-

способности Российской империи выйти за пределы ее сухопутных границ. 

Впечатление такое, что компаративистике не удается увидеть Чехова и Мел-

вилла в общем для них историко-литературном контексте. 

Но этот контекст существует. Оба писателя оказали значительное влияние 

на судьбы своих национальных литератур. Чехов – ведь помним слова его зна-

менитого современника? – «убивал» реализм и весьма преуспел в этом деле. 

Его усилиями российская словесность вплотную приблизилась к черте, за ко-

торой открылось пространство идейных, стилевых новаций модернизма.

Мелвилл, при жизни забытый на родине, приобщился к радикальным переменам 28

в ее литературе только в двадцатом столетии. Но уж тогда, в 20–30 годы, спох-

ватились сразу все – и писатели, и критики. Всем стало ясно, что они не суме-

ли вовремя разглядеть грандиозное национальное достояние – собственного, 

американского пророка, учителя модернизма, «американского Джойса» [Дел-

банко 2005: 7].

Получается, что в литературном процессе Чехов и Мелвилл – фигуры одно-

го масштаба, художники, делавшие одно, общее дело. И это обязывает компа-

ративистов взяться за работу. Горизонты открываются широкие. 

Главным условием встречи культур и литератур М. Бахтин, как известно, 

считал «участное» (т.е. в концептуальном поле его идей – диалогическое) вос-

приятие «другого». И литературная теория должна быть именно «участной», 

берущей на себя ответственность за возможность выхода в непрерывность су-

ществования культурной традиции, в «большое время», в котором каждый 

смысл остается живым и действенным именно потому, что к его бытию приоб-

щается «другое» сознание. 

Мы попытаемся прояснить, насколько близки Чехов и Мелвилл в художе-

ственном открытии того типа человека, в котором воплотилась одна из глав-

ных духовных коллизий модернизма. Это человек, превратившийся в раба 

собственного «Я», утверждавший свое гордое одиночество в мире и – одновре-

менно – трагическую обреченность, экзистенциональную бесперспективность 

такой самореализации. Этот духовный тип стал объектом теоретической реф-

лексии в книгах Ф. Ницше, А. Бергсона, З. Фрейда и вдохновил на переломе 

девятнадцатого и двадцатого столетий многих художников. 

Человека, которому предстояло стать доминирующим типом в эстетике мо-

дернизма, Чехов воспринимал в соотнесении со своими собственными эти-

ческими представлениями. В конце ноября 1888 года он убеждал А. С. Суво-

рина: «Вы и я любим обыкновенных людей, нас же любят за то, что видят 

в нас необыкновенных… Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей. 

Отсюда следует, что если завтра мы в глазах добрых знакомых покажем­

ся обыкновенными смертными, то нас перестанут любить, а будут толь­

ко сожалеть. А это скверно» [Чехов 1974п: 3, 78]. 

Чеховское понимание диалектики «обыкновенного» и «необыкновенного» 

проявилось в этом суждении вполне определенно. Те, с кем он не соглашался 

и кого с иронией называл «добрыми знакомыми», привыкли противопостав-

лять «обыкновенность» и «необыкновенность». Его собственные представле-

ния о человеке намного сложнее. Диалектика «обыкновенного» и «необыкно­

венного» обусловлена у него представлениями о том, что выдающиеся духовные 

качества личности обязывают к такому ее самоопределению, которое исключает 

малейшую возможность противопоставления людям «обыкновенным». 

Он с тревогой наблюдал за тем, что происходило в душах многих современ-

ников. Чехова настораживало не только их стремление ощутить себя «необык­

новенными» людьми, возвыситься над серой толпой, но и желание непременно 

преодолеть в себе то, что они были склонны считать собственной «обыкновенно­

стью». Герои многих его произведений страдают именно от осознания своей по-29

Антон Чехов и Герман Мелвилл в «Большом времени»

груженности в невыносимо скучную, пошлую обыденность. Никитин в рассказе 

«Учитель словесности» записывает в дневнике: «Где я, Боже мой? Меня окру­

жает пошлость и пошлость. Скучные, ничтожные люди, горшочки со смета­

ной, кувшины с молоком, тараканы, глупые женщины… Нет ничего страш­

нее, оскорбительнее пошлости. Бежать отсюда, бежать сегодня же, иначе я 

сойду с ума!» [Чехов 1974с: 8, 332]. Андрей Прозоров в пьесе «Три сестры» го-

ворит о том же: «…Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому 

снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знамени­

тый ученый, которым гордится русская земля! [Чехов 1974с: 12, 141]».

Такие настроения пробуждают мучительные думы чеховских героев о «нео­

быкновенной» жизни, исполненной высокого смысла. Но непростую диалекти-

ку «обыкновенного» и «необыкновенного» они, в отличие от самого Чехова, не 

понимают. Не догадываются, что возможность духовного взлета личность спо-

собна обрести в самой себе, в собственной человеческой сущности. Они жаж-

дут вырваться из скорлупы бытия, которое презирают. Именно так думает учи-

тель Никитин: «Ему захотелось чего-нибудь такого, что захватило бы его до 

забвения самого себя» [Чехов 1974с:, 8, 330]. Вера Кардина (рассказ «В родном 

углу») тоже готова отдать собственную жизнь «… чему-нибудь такому, чтобы 

быть интересным человеком, нравиться людям…» [Чехов 1974с: 9, 319–320]. 

Важно подчеркнуть, что в стремлении своих героев к «необыкновенной» жиз-

ни Чехов видел опасную («это скверно»), на его взгляд, составляющую. Они на-

чинают верить в собственное право возвыситься над массой «обыкновенных» 

людей. В «Чайке» Нина Заречная говорит об этом с полной откровенностью: 

«… я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только 

в том, чтобы возвыситься до меня, и она возила бы меня на колеснице...» [Че-

хов 1974с: 13, 31]». Молодой ученый Коврин (рассказ «Черный монах»), окры-

ленный галлюцинациями, вдохновляющими его творческий труд, с радостью 

слушает речи своего несуществующего собеседника о праве быть выше толпы.

Но самую большую опасность Чехов видел в том, что представления о соб-

ственной элитарности способны порождать фанатическую узость мыслей и де-

яний, нетерпимость и агрессивность. Несчастная в своей личной жизни Зина-

ида Федоровна («Рассказ неизвестного человека») не способна превратиться 

в революционера-террориста. Но очень хорошо понимает этот тип «необыкно­

венного» человека, тяготеет к нему: «Смысл жизни только в одном – в борьбе. 

Наступить каблуком на подлую змеиную голову и чтобы она – крак! Вот 

в чем смысл. В этом одном, или же вовсе нет смысла» [Чехов 1974с: 8, 200]. 

Если для нее физическое уничтожение врага – только мечта, то фон Корен 

(«Дуэль») чувствует себя вполне готовым к расправе над инакомыслящими. 

Лидия Волчанинова («Дом с мезонином») сосредоточена на «служении 

ближним». Преданность идее ослепляет ее. И она губит любовь своей млад-

шей сестры, поскольку видит в ее избраннике своего идейного противника. 

Провинциальный доктор Львов («Иванов») тоже полагает, что убеждения 

дают ему право вмешиваться в чужую жизнь. Он – как говорят о нем другие ге-

рои пьесы – «…ходячая честность… Бездарная, безжалостная, честность» 

[Чехов 1974с: 12, 33]. 30

Честность, которую лелеет в себе Павел Иванович (рассказ «Гусев»), тоже сти-

мулирует его ощущение собственной «необыкновенности». «Я воплощенный 

протест. Вижу произвол – протестую, вижу ханжу и лицемера – проте­

стую, вижу торжествующую свинью – протестую...» [Чехов 1974с: 7, 333]. 

Даже перед смертью он пытается продолжать свое служение. Его последние сло-

ва – вопрос, обращенный к больному солдату: «Гусев, твой командир крал?» 

[Чехов 1974с: 7, 335]. Но униженных и оскорбленных, того же Гусева и всех дру-

гих, кого он своим протестом, кажется, как раз и должен был бы защищать, – 

именно их «необыкновенный» человек Павел Иванович искренне презирает. 

Гусев для него – «…бессмысленный человек» [Чехов 1974с: 7, 327].

Человеку, сосредоточенному на собственной «необыкновенности», в чехов-

ские времена еще только предстояло стать главным героем модернистской ли-

тературы. Чехов, заметивший появление этого человека, отнесся к нему, как 

видим, отрицательно. В нем он ощутил трагическое опустошение духа. И важ-

но подчеркнуть, что такое же понимание этого человеческого типа было свой-

ственно и Герману Мелвиллу. 

Как и Чехов, он ощутил в своих современниках тяготение к исключительности, 

стремление к «необыкновенности», подводящие личность к опасной грани экзи-

стенциального, духовного одиночества, к фанатичной узости мысли. Именно та-

кими, вполне «необыкновенными», предстают главные герои романа «Моби Дик» 

– молодой моряк Измаил, исполняющий роль повествователя, и тот, к кому при-

ковано его внимание, – искалеченный в схватке с Белым Китом капитан Ахаб. 

Основной текст романа «Моби Дик» открывается признаниями Измаила, 

в которых многие чеховские герои легко узнали бы собственные мысли и чув-

ства. «Зовите меня Измаил. Несколько лет назад – когда именно, неважно, 

– я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не 

осталось ничего, что могло бы еще занимать меня, и тогда я решил сесть на 

корабль и поплавать немного, чтобы поглядеть на мир и с его водной сто­

роны» [Мелвилл 1962: 39]. Оригинал этого отрывка таков: «Call me Ishmael. 

Some years ago – never mind how long precisely – having little or no money in my 

purse, and nothing particular to interest me on shore, I thought I would sail about 

a little and see the watery part of the world» [Melville 2002: 18]. Примечательно, 

что Ю. Лисняк, переведший роман на украинский язык, в отличие от И. Берн-

штейн, автора русской версии, острее почувствовал близость Измаила к тому 

типу «необыкновенного» человека, с которым связаны и чеховские герои. В его 

переводе молодой моряк сетует не только на недостаток денег в своем кошель-

ке, но еще и на то, что на суше у него нет никакого «интересного дела» («ці-­

кавого діла» [Мелвілл 1984: 38]). Вот этому чеховские герои посочувствовали 

бы всей душой. Измаил – такой же, как они. Его духовные томления, мысли об 

«интересном деле», способном радикально изменить жизнь, – родовая приме-

та человека поры модернистских этических и эстетических исканий. 

Очень скоро Измаил находит того, на кого может равняться в своем тяготе-

нии к «необыкновенности». Это капитан Ахаб. Только обстоятельства морской, 

китобойной биографии отличают его от когорты чеховских героев, которые 31

Антон Чехов и Герман Мелвилл в «Большом времени»

в своем стремлении к «необыкновенности» избирают бескомпромиссное, фа-

натичное служение идее. Как и герои русского писателя, он презирает рутинное 

человеческое существование. В этом Ахаб напоминает Нину Заречную, кото-

рая убеждена, что «необыкновенного» человека обычные люди обязаны обо-

жествлять и возить на колеснице. Ахаб подчиняет команду «Пекода» своей 

абсолютной, деспотической власти. Лишает всех малейшего права думать, чув-

ствовать иначе, чем он, «необыкновенный» человек, посвятивший собственную 

жизнь и жизни всех своих подчиненных великому делу мести Белому Киту.

Собственную «необыкновенность» Ахаб ценит очень высоко. Озирая бес-

крайний простор океана, он произносит: «Древний, древний вид, и в то же 

время такой молодой… Все тот же! все тот же! и для Ноя, и для меня» 

[Мелвилл 1962: 796]. Равняться с Ноем, библейским патриархом, божьим из-

бранником, – это для Ахаба совершенно естественно. Стоит напомнить, что и 

у Чехова молодой ученый Коврин тоже ощущает себя божьим избранником.

В своей изначальной сущности сосредоточенность Ахаба на мести Белому 

Киту связана с добрыми, гуманистическими устремлениями. Кит для Ахаба – 

воплощение Мирового Зла, с которым необходимо бороться. Но Мелвилл по-

могает своим читателям уяснить, что добрые в своих истоках побуждения спо-

собны превращаться в свою полную противоположность: утверждать гордыню 

и фанатическую, узколобую преданность идее, которая приводит ее носителя 

к безумию и преступлению. 

Подчиняя команду «Пекода» силе своего гипнотического влияния, Ахаб до-

бивается от матросов клятвы: «Смерть Моби Дику! Пусть настигнет нас кара 

божия, если мы не настигнем и не убьем Моби Дика!» [Мелвилл 1962: 263]. 

Повествователь тоже среди тех, кто клянется: «Я, Измаил, был в этой коман­

де, в общем хоре летели к нему мои вопли… неутолимая вражда Ахаба стала 

моею» [Мелвилл 1962: 280]. «Необыкновенность», сила личности Ахаба запол-

няют пустоту души Измаила. Он приобщился к подлинно «интересному делу». 

И заметим, что Мелвилл не простил своему повествователю этого добро-

вольного подчинения власти Ахаба. И понятно почему: превратившись в еди-

номышленника своего капитана, Измаил утратил непредвзятость взгляда 

и мысли. В завершающих главах, посвященных трем фатальным попыткам 

уничтожить Белого Кита, в нарративе исчезает субъектность голоса Измаи-

ла. Мелвилл сам ведет повествование о гибели всей команды «Пекода», при-

несенной в жертву неутолимой, безумной страсти Ахаба. Чудесное стечение 

обстоятельств помогает уцелеть одному Измаилу. В эпилоге ему возвращено 

право завершить нарратив. 

Эпилог открывается эпиграфом из «Книги Иова»: «И спасся я один, чтобы 

возвестить тебе» [Мелвилл 1962: 809]. Что же возвещает он? Да лишь то, что 

он, Измаил, остался «сиротой». Этим признанием роман и завершается. Таков 

итог стремления к «интересному делу». Да и что другое может сказать тот, кто 

утратил все? Один из героев Чехова (рассказ «Скучная история»), выдающийся 

ученый, который когда-то имел, казалось бы, самое настоящее, подлинное пра-

во считать себя «необыкновенным», оказавшись в подобной ситуации, когда 32

все утрачено, загублено, тоже ничего не может сказать. Единственный близкий 

ему человек умоляет о помощи, просит объяснить, как жить в этом страшном 

и безжалостном мире, а он отвечает: «Ничего я не могу сказать тебе, Катя… 

не знаю… [Чехов 1974с: 7, 309]». Не знает – как не знает и «сирота» Измаил.

Но художники, создавшие этих своих героев, знали намного больше. Вери-

фикация этого знания – дело непростое. Оба мастера никогда не высказыва-

лись с прямолинейной однозначностью. Предпочитали язык намеков, содер-

жательные глубины подтекста. Поэтому попробуем прислушаться к подтексту. 

Кажется, в нем доминирует безысходная печаль. Все напрасно, все усилия ге-

роев и Чехова, и Мелвилла, и «необыкновенных», и всех остальных – все бес-

цельно… Но из текстуальной глубины все-таки поднимается, прорастает и нечто 

другое, с печалью несхожее. Основной текст «Кита» завершается изображением 

океана, поглотившего останки «Пекода»: «Птицы с криком закружили над зи­

яющим жерлом водоворота; угрюмый белый бурун ударил в его крутые сте­

ны; потом воронка сгладилась; и вот уже бесконечный саван моря снова ко­

лыхался кругом, как и пять тысяч лет тому назад» [Мелвилл 1962: 807]. 

Часть своих рассказов о «необыкновенных» людях Чехов тоже завершил морски-

ми пейзажами («Дуэль», «Гусев»). Вот один из них. К нему стоит присмотреться 

внимательнее, тут, как и у Мелвилла, речь идет о том, как океан поглощает остан-

ки человеческой жизни. Тонет зашитое в парусину тело солдата Гусева: «Пена 

покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло 

это мгновение – и он быстро исчезает в волнах» [Чехов 1974с: 7, 338]». И даль-

ше – именно то, что ощущается как самое главное: «Небо становится нежно-

сиреневым. Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала 

хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страст­

ные, какие на человеческом языке и назвать трудно» [Чехов 1974с: 7, 339]. 

Человеческому языку, согласимся с Чеховым, не по силам вербально офор-

мить то, к чему приблизилось, прикоснулась художественная мысль. О чем 

говорит, в чем заверяет нас, читателей, этот необыкновенный, исполненный 

радости и страсти цвет океана в окончании чеховского рассказа? И на что 

намекают, какие смыслы таят завершающие роман Мелвилла слова о беско-

нечном саване моря, которое тысячелетиями пребывает в своем величии? Все 

мы чувствуем: тут речь о чем-то большем, гораздо более значительном, неже-

ли простое предупреждение об опасностях, подстерегающих одинокую в сво-

ей гордыне «необыкновенную» личность. Антон Чехов и Герман Мелвилл од-

ними из первых заметили и оценили этот человеческий тип. И сказали о нем 

именно то, что хотели сказать. Насколько поняли их современники? И на-

сколько понимаем мы, сегодняшние? Ответы на эти вопросы – дело будущего, 

которое, конечно же, непременно откроется в «большом времени». 

DELBANCO, A. (2005): Melville: His World and Work. NY. 

VINCENT, H. P. (1967): The Trying-Out of Moby-Dick. Carbondale. 

MELVILLE, HERMAN (2002): Moby Dick or White Whale. NY: W. W. Norton & Company, Inc.

МЕЛВИЛЛ, Г. (1962): Моби Дик или Белый Кит. М.

МЕЛВІЛЛ, Г. (1984): Мобі Дік, або Білий Кит. К. 

ЧЕХОВ, А.П. (1974–1983): Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Ред. кол. Н. Ф. Бельчиков и др. Т.1–30. М. 

Комментариев: 0

Victorian Easter Cards

Some of the funniest Easter cards of 19th century America and Britain

Gigantic Easter Bunny

Normally there were chickens, kittens or babies

coming out of Eastern eggs but this time it is a puppy... 

the biggest set of Easter symbols in one package: the eggs, the bunny, the chicks, and the lamb

the Easter-egg-cycle and Easter-egg-boat


Комментариев: 0

Old Hickory's Finest Hour: Andrew Jackson and Secession

Andrew Jackson was elected President in 1828, when indignation over the federal government's internal improvement programs swept John Quincy Adams out of office. Jackson was expected to be more sympathetic to «states' rights» and to favor limited federal government. However, at a dinner in 1830 commemorating Thomas Jefferson's birth, Jackson gave the famous toast «Our Federal Union — it must be preserved!» — alarming men like his own Vice President, John Calhoun, the states'-rights advocate who offered up his own toast, "The Union — next to our liberty, the most dear!"

Two years later, Congress passed a tariff bill which President Jackson signed into law. Although this bill was weaker than the one which President Adams had signed in 1828, this did not mollify Calhoun or his home state of South Carolina. With Calhoun's support, South Carolina passed the Ordinance of Nullification, which declared the new law «null» and «void» and threatened that if the federal government attempted to force compliance with the law, South Carolinians would "forthwith proceed to organize a separate Government."

It seemed that all hell was breaking loose. South Carolina politicians insisted that the states reserved the right to nullify laws they thought «unjust», and hurled threats of secession at the Jackson administration. Volunteers were called for to resist the federal government by armed force. As historian Robert V. Remini recounts, «South Carolina rang with a rebel yell» and started striking medals with the inscription «John C. Calhoun, First President of the Southern Confederacy». On «hats, bonnets and bosoms» decorations appeared in support of nullification and disunion. Dispatched to the state by Jackson in anticipation of hostilities, General Winfield Scott exclaimed, «Good God! What do I behold?»


Like Calhoun a Southern slaveowner, Jackson might have been expected to back down — but that was not the way of the Hero of New Orleans. Jackson confronted the nullification issue — and the threats of secession — head-on. «Jackson believed that firmness alone would solve the crisis,» states historian James C. Curtis, and «that any temporizing would only encourage nullification and increase the threat of civil war

In a proclamation in December 1832, Jackson declared that the nullification movement was aimed at the destruction of the Union — that it led «directly to civil war and bloodshed» — and that, therefore, it was

incompatible with the existence of the Union, contradicted expressly by the letter of the Constitution, unauthorized by its spirit, inconsistent with every principle on which it was founded, and destructive of the great object for which it was formed.

Jackson insisted that individual states had no right to invalidate federal laws, or secede from the Union, at their own pleasure. He derided «the strange position that any one State may not only declare an act of Congress void, but prohibit its execution; that they may do this consistently with the Constitution; that the true construction of that instrument permits a State to retain its place in the Union and yet be bound by no other of its laws than those it may choose to consider as constitutional.» «Look for a moment to the consequence» of this position, Jackson admonished. If any state can declare a law oppressive and unjust, and therefore null and void — for any reason, however specious — then «every law operating injuriously upon any local interest will be perhaps thought, and certainly represented, as unconstitutional, and, as has been shown, there is no appeal.»

 

As for secession, Jackson declared that the Union could not be sundered by any individual State, because the Union pre-dated the States themselves. He pointed out that the «decisive and important steps» to declare America a nation were made jointly, not by the whim of separate states. «Under the royal Government» of Great Britain, Jackson reminded us, «we had no separate character; our opposition to its oppressions began as united colonies.… Leagues were formed for common defense, and before the Declaration of Independence we were known in our aggregate character as the United Colonies of America.» Even under the weak Articles of Confederation, the States «agreed that they would collectively form one nation… We were the United States under the Confederation, and the name was perpetuated and the Union rendered more perfect by the Federal Constitution.» Therefore, any State, which constitutes with the other states a Federal Union,

 

can not, from that period, possess any right to secede, because such secession does not break a league, but destroys the unity of a nation; and any injury to that unity is not only a breach which would result from the contravention of a compact, but it is an offense against the whole Union. To say that any State may at pleasure secede from the Union is to say that the United States are not a nation, because it would be a solecism to contend that any part of a nation might dissolve its connection with the other parts, to their injury or ruin, without committing any offense.

 

President Jackson went on to warn, in dark and forbidding tones, the citizens of the state of South Carolina — the state in which he was born. "Disunion by armed force is treason," he declared. «Are you really ready to incur its guilt? If you are, on the heads of the instigators of the act be the dreadful consequences; on their heads be the dishonor, but on yours may fall the punishment.… The consequence must be fearful for you, distressing to your fellow-citizens here and to the friends of good government throughout the world.»

 

President Jackson's firm stand was met with grateful, patriotic cheers throughout the nation. (Interestingly enough, its sentiments were echoed by one of America's original Founding Fathers, James Madison.) Congress assured Jackson of its approval, and Jackson responded, «if so, I will meet at the threshold and have the leaders [of the South Carolina insurrection] arrested and arraigned for treason.» A compromise tariff bill, sponsored by Senator Henry Clay and acceptable to both Jackson and the nullifiers, made this unnecessary — but Jackson had made his stand, and in so doing, engraved his name in history. As Robert Remini reports, Jackson's proclamation «contributed to a more profound understanding and appreciation of the American experiment in democracy and constitutional government.… His arguments and conclusions provide a complete brief against the right of a state to secede.» These «arguments and conclusions» would later be made by Abraham Lincoln, as effective justification for his successful efforts to preserve our Union.

Комментариев: 0

Work & Travel 2014

Since some of our students participate in the Work & Travel Program (Spring-Summer 2014), it would really be great to get a glimpse at their initial stories, expectations etc. And the personal pics too.

You heard that, people? 

Блог и отзывы Work and Travel USA

Комментариев: 0

Ostroh-2014

Нова ВАКівська публікація — Острог, 2014

М.М. Калініченко

Рівненський державний гуманітарний університет (Рівне)

 

ЕКСПАНСІЯ ПІВНІЧНОАМЕРИКАНСЬКОЇ ПОПУЛЯРНОЇ КУЛЬТУРИ У ВІКТОРІАНСЬКІЙ БРИТАНІЇ 

1927 року лондонський журналіст Джордж Аткінсон у критичному огляді англійського кіномистецтва звинуватив співгромадян у нехтуванні національним продуктом і надмірній прихильності до популярних стрічок, продукованих по інший бік Атлантики, у Голівуді: «Вони увесь час говорять про Америку, постійно думають про Америку, марять Америкою уві сні».

У сучасному глобалізованому світі, зумовленому перманентно зростаючою інтенсивністю міжкультурних комунікацій, таки завваги скидаються на безпорадні ламентації. Переможна хода масової культури, народженої у Сполучених Штатах, — беззаперечна реальність сьогодення. Утім, маємо наголосити: не лише сьогодення. Обурення Аткінсона постає красномовним свідченням загальної, поширеної навіть у середовищі новітніх дослідників, неуваги до історичних первнів експансіонізму американської масової культури. 1927 року поважному критикові було надто боляче позбуватися пам’яті про вікторіанську добу (1837-1901), коли британська культура існувала, здається, у статусі цілком самодостатньої, незалежної від будь-якого зовнішнього впливу. Утім, аналіз засвідчує, що заокеанське вторгнення на терени Сполученого Королівства почалася саме у цей імперський «золотий вік». 

Традиційні погляди на трансатлантичну міжкультурну комунікацію вікторіанської доби загалом зосереджуються на хибному визнанні лише одного її вектора. За усталеними історико-літературними концептами найголовнішою турботою фундаторів американської національної культури і літератури були намагання перестати ходити під кормигою англійського впливу. 

Взірцевим відображенням таких настроїв зазвичай визнається виступ Емерсона у Кембріджському університеті (1837): «Час нашого невільництва, нашого надто тривалого літературного учеництва нарешті добігає кінця. Мільйони людей, котрі навкруги нас стрімко пробуджуються до життя, не можна вічно годувати черствими крихтами чужих врожаїв». Утім, уважається, що у часових межах вікторіанської доби американська культура не спромоглася вивільнитися від англійського впливу. Отже, не існує якихось підстав вести мову про двовекторну комунікацію між тогочасними культурами Британії та Сполучених Штатів. Подібні переконання поділяють навіть автори Колумбійської історії національної літератури. Північноамериканське красне письменство вікторіанської доби вони поціновують як «нерозповсюджене», «раритетне», нездатне конкурувати з літературою колишньої метрополії. Задля підтвердження цього нерідко згадують сповнене іронії запитування англійського критика Сіднея Сміта зі сторінок «Edinburgh Review» (1820): «Хто ж читає сьогодні американську книгу?». 

Насправді вікторіанське суспільство не було настільки недалекозорим, аби не помічати незвичайних, заманливих маніфестацій демократичної культури колишньої колонії. Залюбленість британців у американський спосіб життя, американську популярну пресу і популярне мистецтво далася взнаки задовго до того, як голлівудське кіномистецтво і джаз перетворилися на «контактні зони» американського культурального вторгнення...

 

British and American Victorians

And… modern Ukrainian Victorians

Some things in truly democratic countries never change...

Комментариев: 0

Back to Minsk

Апрель 24-26, 2014

XXIII МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «МИР ПРИРОДЫ И ПРОБЛЕМЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И КУЛЬТУРЕ» — МГЛУ, Минск.

взнос 70 000 рублей!!! 

Комментариев: 0

Vsesvit-2014

Hope to write several articles on American authors of the XIX century for the Vsesvit literary magazine in 2014 

Vsesvit main page

Всесвіт WIKI link

Some of my previous publications in the Vsesvit magazine:

Іще раз про Мелвілла, або “Там, де закінчується документ...”

«Мобі-Дік» крізь призму мультикультуралізму

NOTE: You probably need to log in first to view these texts.

Комментариев: 0

Криза канону

Стаття «Г.Мелвілл — сто років самотності у каноні» успішно пройшла конкурсний відбір до збірки

«Криза Канону»

Відділ слов’янських літератур Інституту літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН 

Національна Академія Наук України
ІНСТИТУТ ЛІТЕРАТУРИ
ІМ. Т.Г. ШЕВЧЕНКА

Мета збірника – висвітлити широке коло актуальних питань, присвячених ролі й функціонуванню літературного канону, зокрема:


  • Літературний канон як проблема.

  • Механізми функціонування та виробництва канону.

  • Канонізація/деканонізація.

  • Канон і роль інтерпретаційної традиції.

Орієнтовний термін виходу збірника – грудень 2013 р. 

Waiting for publication in 2014 

Комментариев: 0

Ukrainian Bard of Avon

Shakespeare: The Animated Tales

Romeo and Juliet

 

 A Midsummer Night's Dream

 

The Tempest Part

 

MacBeth

-------------------------------------------------------

IM-52 Homework Videos

WIKI link General Information

Aida Zyablikov (Director)

Was born in Voroshilovgrad (now — Lugansk), Ukraine, graduated from Art College in Yaroslavl. She tought painting and drawing in an Art School in Omsk. In 1973, graduated from Gerasimov Institute of Cinematography and started working at Studio Soyuzmultfilm, as an animator. She worked at the Central TV (Ekran Studio), at first as an animator and then as a director. Worked at Christmas Films Studio as a director, starting from 2005 she works as a director at Soyuzmultfilm Studio. She is a professor at Gerasimov Institute of Cinematography since 2002.

Комментариев: 0

Publications TBA

Збірка наукових праць «Ренесансні Студії» — ВАКівська стаття про Мелвілла й Шекспіра (подана до друку у 2013) все ще чекає на публікацію  може вийде у травні 2014?... 

ВАКівська стаття про Готорна (210 років з дня народження) у збірці із цікавою назвою

Держава та Регіони №4 за 2013 — начебто вже вийшла друком … у квітні 2014-го року,

але теж не факт.

Комментариев: 0
Michael1980
Michael1980
сейчас на сайте
37 лет (08.04.1980)
Читателей: 30 Опыт: 190 Карма: 1
все 6 Мои друзья